Эти страшные 900 дней стали самой трагической страницей в истории Второй мировой войны.С 8 сентября 1941-го по 27 января 1943-го жители Ленинграда находились в осаждённом городе. 650 тысяч человек погибло. Из них только 3% - от бомбёжек. Остальных убили холод, голод, нечеловеческие испытания.На сегодняшний день в Новоуральске осталось 12 детей-блокадников: Валентина Филипповна Андреева, Зоя Александровна Антонова, Владимир Петрович Андрианов, Татьяна Константиновна Анфёрова,Виталий Аркадьевич Дедыкин, Ольга Осиповна Крук, Нина Павловна Макеева, Раиса Ивановна Митюхляева,Евгений Владимирович Панчишный, Тамара Михайловна Половинкина, Надежда Александровна Ульянова,Валентина Васильевна Харитонова. В канун памятной даты мы попросили их рассказать о тех далёких днях. Согласились лишь пятеро.
Зоя АНТОНОВА:- В сентябре 1941-го я должна была пойти в третий класс. Но в школу никто не пошел. Дети набирали в песочницах песок и носили его на крышу, им тушили "зажигалки" (небольшие снаряды), которые вспыхивали мелкими брызгами. Их каждый день с 9 до 10 часов вечера пунктуальные фашисты скидывали на город.
В ноябре хлебную норму уменьшили до 125 граммов, но страшный голод был еще впереди. Нас, детей, было четверо. Маленького мама кормила грудью. Отец служил на заводе и приходил раз в неделю. По сути, я вдруг осталась в семье за старшую, у мамы совсем не было сил... Ходила с санками на Неву за водой. Одна, в тоненькой кофте и калошах, шла отоваривать карточки, и каждый раз - словно на смерть: за хлеб тогда убивали даже взрослых. Плакала часто, а мой маленький братишка говорил: "Возьми мои крошечки, все хорошо, только не плачь". Потом началось самое страшное. В декабре умерли двое братьев, в январе - мама. Младших увезла в больницу тетушка, но они не выжили. Папа однажды, придя домой, лег и уснул. А я долго не понимала, что с ним такое, пыталась будить. Двое суток сидела около него, пока не пришла тетка, она работала в госпитале, и забрала меня к себе. Из госпиталя в 1943 году меня отправили в детский дом. Там меня брила наголо молоденькая медсестра и вдруг расплакалась, потом протянула мне прядь остриженных волос - она была седая... Мне на тот момент только исполнилось 11 лет.
Татьяна АНФЁРОВА:- Жили мы на улице Софьи Перовской, сейчас она Малая Конюшенная. Недоброе почувствовали с первых дней. 8 сентября загорелись Бадаевские склады. А все выбежали на улицу и плачут. С этого дня на город опустился голод. У нас жил ангорский кот Барсик, все его любили. От голода он впал в бешенство и напал на маму. Папа кота убил. Барсика ели все, хотя нам не говорили, кого именно мы едим. За первую зиму блокады в Ленинграде не осталось котов, собак и голубей. А весной 1942 года я увидела во дворе кошку, она умывалась на солнышке. "Какая странная мирная кошка", - подумала я.
А наша мама была молодец! Каждый вечер мы собирались семьей за столом. У папы был "белый билет", на фронт его не взяли. Вот мы с братом, родители садились за стол, пока его не сожгли, и кушали суп. Супом был кипяток с солью. Потом несколько раз отец приносил с работы столярный клей, это был праздник. Мы сумели выжить, вся семья. Потому что держались вместе, и мама повторяла, как молитву: "Все пройдет, скоро это кончится!"Надежда УЛЬЯНОВА:
- В 1941-м я закончила 7 классов и подала документы в техникум. Но вместо учебы нас отправили убирать овощи. Местных жителей в селе уже не было, там стояли воинские части.На полях мы часто видели, как летят бомбить наш город немецкие самолеты. Глупые, мы вставали в полный рост, махали им кулаками и сыпали проклятия, не понимая, что нас могут легко убить.
Вскоре приехало начальство, раздали нам документы и приказали быстро добираться в город, если мы не хотим попасть в плен. В нашей семье было четверо детей и мама. Трехгодовалый Шурик, сын маминой сестры, был всегда дома. Его никуда не выпускали, потому что в городе было много людоедов, они заманивали кусочком сахара в гости маленьких детей, убивали их, а мясо продавали на рынке... О том, что в Ленинграде орудуют людоеды, знали все. С 1943 года за это стали расстреливать. А я по-прежнему ходила в полуразрушенный техникум и сдавала экзамены. В холодном подвале изможденные преподаватели принимали у нас экзамены. Только со временем я поняла, какой это подвиг, умирая от голода, находить силы учить детей...Мама и обе мои сестры умерли от голода. Шурика эвакуировали в Новосибирск вместе с детским домом. Меня в марте 1942 года вывез из Ленинграда двоюродный брат в Калининградскую область. Оттуда я уехала к двоюродной сестре на Урал, в Верхнюю Салду, а в 1948 году приехала в Новоуральск.
Ольга КРУК:- Хорошо помню первую бомбежку. Была всеобщая паника. В нашем доме было убежище, и народу там толпилось - море. Рыдали все, даже взрослые. Это был первый шок от войны. Помню, мы с сестрой решили посмотреть в подвале дома, не завалялись ли там деревянные щепки. Залезли в подвал, а там штабеля из трупов... Это было еще одно потрясение. Весной их на лошадях вывозили в братские могилы.
10 января 1942 года умер отец. У маленького двухлетнего Вити началась дистрофия, он перестал играть, моргал глазками и попискивал, угасал... Мы все перебрались в одну маленькую комнату, чтобы было теплее. Вскоре слегла мама и 1 апреля умерла. Я даже не помню, кто нам приносил хлеб. После смерти мамы меня забрали в детский дом. Умирающего брата не взяли, сестру тоже, ей было 14 лет, посчитали ее слишком взрослой. В детском доме нас немного кормили. Моя опухоль спала, я стала похожа на черный скелет. Запомнилось, как на одной прогулке проходившие мимо женщины, посмотрев на меня, сказали: "Какая страшная девочка!" Я выглядела страшно даже для голодного Ленинграда.
22 мая 1942 года полный эшелон детей повезли к Ладожскому озеру. Немцы нас бомбили без остановки. И все-таки мы добрались до Горьковской области, деревни Языково. В нашем детском доме было сто человек. Одна девочка со страшными ожогами, вторая без ноги. Я хорошо помню их лица и то, какое счастье мы испытали тогда - мы сумели убежать от войны!Валентина ХАРИТОНОВА:
- Когда началась война, мне было всего три года. Но мой детский разум сохранил самые жуткие страницы блокады Ленинграда. Зима 42-го была самой холодной. Плита на кухне уже не зажигалась. На этой плите жил мой брат Сережа. Вокруг этой плиты брат обглодал всю штукатурку, она пахла едой. На этой плите мой братик и умер. Помню, лежал такой худой и обнимал ее обеими ручками...Однажды папа пришел с завода, а уйти не смог. Видимо, через несколько дней умерла и мама. Меня нашли комсомольцы-квартальные. Они обходили пустые дома и подбирали детей. В домовой книге было написано, что меня обнаружили между умерших родителей. Сколько я пробыла одна в квартире с трупами, никто не знает. Когда мы собираемся в Ленинграде, все время думаем, что квартальным нужно поставить памятник, они спасли многие жизни, сами умирали, но делали добро.
Когда нас везли поездом на Алтай, врач на полустанке приказал снять меня с поезда как умирающую. Здесь же, на перроне, меня удочерила молодая семья. Маме и папе было по 26 лет. Они не побоялись взять умирающую девочку, и я обрела вторую семью. Кто бы решился на такое сейчас?
Годы после войны - это поиск родных. Вся страна жила восстановлением семей. Я наудачу написала в журнал "Огонек" и другие. И вот, когда я уже училась в институте, меня пригласили в деканат. Там на столе лежал большой документ. Сердце ликовало! В Ленинграде у меня жил родной брат Борис, я не видела его, он рано ушел на фронт. Мы увиделись с Борисом в том же году.Однажды, в 1979 году, я пришла в свою старую ленинградскую квартиру. Грубый мужской голос сказал, чтобы я убиралась. Я умоляла его впустить и обещала заплатить! Прошла в нашу квартиру, опустилась на колени, гладила пол, на котором умерли родители... Потом положила сто рублей и ушла. Это мой Ленинград. Он жил и умирал вместе со мной.
Подготовила Елена Сахарова